Он повернулся и пошел было, но вновь остановился:

- На случай, если вы решите бежать в Америку или там вообще геройствовать, - у вас есть мама, и мы точно знаем, что вы ее очень любите... - лицо его брезгливо дрогнуло. - Терпеть не могу такого вот низкопробного шантажа, но ведь с вами иначе никак нельзя, с поганцами... Он снова было двинулся уходить и снова задержался. - В качестве ответной любезности за аванс, - сказал он, приятно улыбаясь, - не подскажете, кого нынче поставят на ФСБ?

- Нет, - проговорил Вадим. - Не подскажу.

- Почему так? Обиделись? Зря. Ничего ведь личного: дело, специфический такой бизнес, и боле ничего.

- Понимаю, - сказал Вадим, глядя ему в лицо. - Ценю, - говорить ему было трудно, и он произносил слова с особой старательностью, как человек, который сам себя не слышит. - Однако любезность оказать не способен. Я знаю, чего хотят миллионы, но я представления не имею, чего хочет дюжина начальников.

- Ах вот так, оказывается? Ну да. Естественно. Тогда - всего наилучшего. Желаю успехов.

И он пошел прочь, больше уже не оборачиваясь, помахивая черной тросточкой-указкой, - элегантный, прямой, весь в сером, уверенный, надежно защищенный, дьявольски довольный собой. Мелкий Лепа уже поспешал следом, не прощаясь, на ходу засовывая в карман свои ореховые щипчики, - такой маленький и такой непр-риятный!.. А вот Кешик задержался. Поначалу он сделал несколько шагов вдогонку начальству, но едва Эраст Бонифатьевич скрылся за кухонной палаткой, он остановился, повернул к Вадиму рыжее лицо свое, вдруг исказившееся, как от внезапного налета зубной боли, и не размахиваясь, мягкой толстой лапой махнул Вадима по щеке так, что тот моментально повалился навзничь вместе с креслом и остался лежать с белыми закатившимися глазами. Кешик несколько секунд смотрел на него, потом еще несколько - на узкий белый конверт, оставшийся на столе без присмотра, потом снова на Вадима.