Он простоял с минуту, смотря на галогрифа. Тот посмотрел на него уголком глаза и принялся храпеть очень громко, и Эдмонд понял раз и навсегда, что его друг не позволит ему шутить с собой. С этой минуты он почувствовал глубокое уважение к галогрифу и сейчас же отправился исполнять, что ему было приказано,

— кажется, первый раз в жизни.

Хотя он и пропускал так часто уроки в школе, он знал несколько вещей, которых, возможно, вы не знаете, хотя всегда были благонравны и аккуратно посещали классы. Он знал, например, что драконенком называется ребенок дракона, и, следовательно, что теперь ему необходимо разыскать источник третьего рода звуков, которые пугали людей, проходивших мимо горы. Конечно, клохтанье производилось галогрифом; сильный шум, напоминавший старого толстого господина, уснувшего после обеда, издавался большим драконом; значит, драконенок должен был производить более слабый грохот.

Он отважно устремился в пещеры, искал и бродил, бродил и искал, пока наконец не наткнулся в горе на третью дверь, на которой было написано: «Младенец спит». У самой двери стояли пятьдесят пар медных башмаков, и никто не мог увидеть их, не догадавшись в ту же минуту, на какие ноги они были сделаны, так как в каждом башмаке было пять отверстий для пяти когтей драконенка. Их было пятьдесят пар, потому что дракон походил на свою мать и имел сто ног, — ни больше, ни меньше. Он принадлежал к виду, называемому в ученых книгах дракон-стоножка.

Эдмонд сильно испугался, но вдруг он вспомнил мрачное выражение глаза галогрифа, и упорная решимость, выражавшаяся в его храпе, еще раздавалась в ушах, несмотря на храп драконенка, который сам по себе тоже что-нибудь да стоил. Он кое-как собрался с духом, распахнул дверь и громко крикнул:

— Эй, ты, драконенок! Вылезай сейчас же из постели!

Драконенок перестал храпеть и сказал сонным голосом:

— Еще очень рано!

— Мама, во всяком случае, тебе приказала встать; ну, вставай сейчас же, слышишь? — приказал Эдмонд, храбрость которого возросла от того факта, что драконенок еще не съел его.