— Мне кажется, вы не совсем поняли меня, — сказал Эдмонд кротко, — дракон проглотил весь город.

— А разве это какое-нибудь несчастье? — спросил галогриф.

— Да ведь я там живу, — воскликнул Эдмонд, думая не столько о себе, сколько о бабушке.

— Не печалься, успокоил галогриф, повертываясь в своей огненной луже, чтобы погреть другой бок, застывший из-за того, что Эдмонд, по обыкновению, забыл прикрыть дверь пещеры, — ты можешь жить здесь со мной.

— Боюсь, что вы все-таки не совсем поняли мои слова, — снова начал пояснять Эдмонд с большим терпением. — Видите ли, моя бабушка осталась в городе, и я не в силах перенести мысли, что мне придется потерять ее таким образом.

— Я не знаю, что это такое — бабушка, — заметил галогриф, которому, по-видимому, этот разговор начал надоедать, — но, если это имущество, которому вы придаете какое-то значение…

— Да, конечно же, придаю! — воскликнул Эдмонд, теряя наконец терпение. — Ах, пожалуйста, помогите мне! Посоветуйте, что делать?

— Будь я на твоем месте, — сказал его друг, потягиваясь в луже огня, чтобы волны покрыли его до самого подбородка — я нашел бы драконенка и притащил его сюда.

— Но почему? — спросил Эдмонд.

Он еще в школе приобрел привычку спрашивать «почему?», и учитель всегда находил это крайне надоедливым. Что же касается галогрифа, он не намеревался терпеть ничего подобного даже на минутку.

— Ах, не разговаривай со мной! — воскликнул галогриф, раздражительно плескаясь в пламени. — Я тебе даю добрый совет, следуй ему или нет — как хочешь, я больше не стану заботиться о тебе. Если ты притащишь мне сюда драконенка, я скажу тебе, что делать дальше. Если нет, так нет!

И галогриф обернул пламя поплотней вокруг своих плеч, зарылся в него, словно в одеяло и приготовился уснуть.

Это был лучший способ добиться своего от Эдмонда, — только до сих пор никому не пришло в голову испытать его.