- Ну давай, соображай быстрее, - изнемогал Главный. - Господи ты Боже мой, даже такой монах должен иметь хоть что-то, чтобы не умереть от воздержания...

Молчун отвернулся, на мгновение зажмурился, потом взял себя в руки. Он пробежал ладонью по корешкам книг, поколебался, и в конце концов вытащил толстый альбом. Вручил его капитану и молча направился к пульту управления. Склонившись над компьютерными распечатками, притворился, что поглощен работой.

Главный развалился на койке Молчуна и открыл альбом. - Микеланджело: вот дерьмо собачье! - прорычал он. Потом фыркнул и промычал что-то, словно перенял от приятеля манеру выражать мысли.

"Статуи", - донесся до Молчуна уничтожающе-презрительный полушепот. Однако Главный стал листать страницы, впившись глазами в иллюстрации, и наконец замолчал.

Неразлучники посмотрели на маленького человечка с грустной нежностью. Потом стали посылать умоляющие взгляды Молчуну, но они, словно стрелы по щиту, скользили по широкой спине разгневанного великана.

Молчун вертел в руках ленту с кодом Земли. Неожиданно он разорвал ее надвое, потом порвал клочки. Грязное, прогнившее место. Нет ничего более непробиваемо-тупого, чем консерватизм торжествующей распущенности.

Создайте сибаритскую культуру с неисчерпаемым набором искусственных забав, и вы получите особую породу узких, чопорно-высокомерных, легко впадающих в ужас люден, которые живут в непробиваемом панцире условностей, абсолютизируют немногие сохранившиеся табу и всегда соблюдают правила, - даже правила узаконенного разврата, - истово оберегая избранную коллекцию ханжеских запретов. В подобном обществе ни в коем случае нельзя использовать определенные слова (они вызовут злобный смех), носить одежду определенных цветов, использовать определенные интонацию и жесты под страхом публичной расправы. Правила поведения обширны, они обладают абсолютной силой. В этом мире сердце не смеет петь, ибо исходящее от того, в чьей груди оно бьется, тепло великой радости жизни сразу выдаст его.