– Войди в него, малыш.

Мне, Наставнику,– приказывали!.. Но яркий луч, подобно шпаге, ударил из кармана моего френча прямо в облепленное снегом лицо падающего на меня человека, и его падение превратилось в еле заметное перемещение, а луч штуковины, окрасив его лицо по очереди в алый, синий, лиловый, винно-красный, бледно-лимонный цвета, словно снимал с человека маску за маской, сдирал слой за слоем, как луковую шелуху. Неизвестная сила понесла меня навстречу, и снова пространство шлепнулось на новую грань, и я увидел перед собой Коленкура, который, стоя на коленях, сдирал мокрый снег с моих глаз и кричал, весь в слезах:

– Dieu! Dieu! Qu'avec vous donc, sir?

– … laisser moi…

– L'empereur est mort! – крикнул он подбежавшему коннетаблю Луи.

– Bas les mains, burlesque! *

(* – Боже! Боже! Что с вами, ваше величество? – … Оставьте меня…– Император мертв! – Руки прочь, шут! (фр.))

Из моей груди в глаз Коленкура вонзился божественный луч толщиной с вязальную спицу. Бог не оставил меня. Миллионы солдат ждали моего приказа. Одним мановением руки я мог двинуть свои победоносные армии на любого врага. Они вброд перейдут море от Дувра через ненавистный Па-де-Кале. «Я жив!» Впереди меня ждет железный венец лангобардских королей, венец, которым был коронован еще Карл Великий. «Черт побери, я еще жив, Коленкур!– воскликнул я, выдирая пальцами багровый луч из его правого глаза, и пространство вновь перевернулось.– Но что со мной? У меня будто нет ног…»

Меня подхватили руки свиты и понесли, заслоняя от снега и ветра. О, это было удивительное чувство, я был как червяк в самом центре наисладчайшего яблока, и это яблоко называлось – власть. Мое тело распростерлось над землей, и я повелевал миром: позади были Тулон и Пьемонт, сладкий день победы под Лоди, вечер, когда я понял, что призван влиять на судьбы народов, позади лежали пирамиды Египта и аплодисменты 18-го брюмера, наконец, голова еще помнит тяжесть короны, которая три месяца назад увенчала мои победы… но почему я тогда не чувствую своих ног?