– Я понял тебя, малыш, – сказал океан, – до свидания.

И все разом исчезло: море, рыба, переливы света. Мальчик, кружась, как осенний листок, тихо спланировал вниз. Я ни жив ни мертв стоял на балконе, я был абсолютно сухим, если не считать тонкого слоя пота на лбу. Ученик стоял внизу и потрясенно смотрел на меня с кучи шлака.

Из школы донесся вой сирены – закончился очередной урок.

«Поднимайся», – хотел было крикнуть я, но ограничился жестом.

Это был нетерпеливый, слишком эмоциональный жест. Чувства мои явно вышли из рамок.

Воспитанник поднимался долго, и лицо его мне показалось заплаканным.

Через несколько минут мы вошли в кабинет. Захлопывая дверь, я чуть не забыл включить световое табло: «Вход воспрещен».

С облегчением спустившись в привычное кресло, я пристально посмотрел в глаза воспитанника, который – я не узнавал – покорно стоял у кабинетного стела, сложив руки по швам. И все же он не чувствовал себя виноватым, нет. Тут было что-то другое: в его глазах таилось упрямство, и вызов, и… печаль. Убрав в стол его личное дело, я спросил:

– Что это было?

– Не знаю, Наставник.

– Почему ты так вел себя?

– Он… не злой, он добрый целакант…

– Говори громче, не мямли! И отвечай полным ответом, двенадцатый.

– Да, Наставник.

– Ты всего лишь ученик шестой ступени. Ты не имеешь права на поступки. Ты, видно, забыл кодекс? Что сказано в пункте восьмом шестнадцатого параграфа?

– Присутствие Наставника освобождает ученика от любых действий.

Я изобразил на лице подобие поощрительной улыбки.

– И все-таки, зачем ты испортил экран?

– Он говорил мне, что я должен обязательно вмешиваться. Можно даже кричать, топать ногами, показывать язык, бросаться камнями или зайти внутрь, если не страшно, можно…