– Достаточно!

В золотистой маске на стене замигал зеленый огонек вызова: «Наставник, Наставник, – пропел мелодичный голос, – на уроке верной истории нет ученика шестой ступени под номером двенадцать…»

Я включил обратную связь и объяснил надзирателю, что ученик у меня на воспитательном часе.

Маска на стене потухла.

– Послушай, воспитанник, ты мне должен рассказать все начистоту… иначе…

Ученик поднял голову, и я увидел его упрямое веснушчатое лицо. В глазах не было испуга, наоборот, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Нет, этот ученик определенно крепкий орешек. С ним придется повозиться. Он даже не соблюдает форму учтивости.

– Я сказал правду, Наставник. Где дедушка сейчас, я не знаю. Он рассказал мне про живые картинки и подарил ту штуковину.

Мальчик кивнул на штуковину. Она лежала на моем столе. В ее овальном черном зеркальном боку отражалась вся комната.

– Честное слово, я больше не видел его.

– Ты продолжаешь лгать?

В личном досье значилась его школьная кличка: Вруша.

– … ты продолжаешь лгать об этом… об этом дедушке…

Я не мог найти подходящего выражения.

– На курьих ножках… – подсказал ученик вполголоса.

«Может быть, он болен?» – подумал я, но тут же спохватился – случившееся на заднем дворе не оставляло сомнений в реальности виденного и пережитого, а Наставник всегда разумен. Пункт второй, первый параграф…

Двенадцатый молчал. Он упрямо уставился под ноги и продолжал крутить носком сандалетки, словно ввинчивая ее в пол, словно протирая дыру.

– Ты знаешь, что делают с непригодными к обучению?

Он не поднимал головы, но я заметил, как ресницы его дрогнули. Кажется, он испугался.

– Кто твой ученик для порки?

Он ответил тихо, под нос, неразборчиво.

– Повтори громче.