Фомин почувствовал, что нехорошая, непристалая ему зависть пытается проникнуть извне в его правильную душу. Он сцепил зубы и снова отвернулся.

— Да что с тобой? — встревожился Тимофеев.

— Пропал я, Тимофеич, — глухо сказал Фомин. — Правильно ты подметил: дым от меня идет. Подбили меня прямым попаданием в мотор…

— Не нравишься ты мне в последнее время, Николай, — заметил Тимофеев.

— Я и сам себе не нравлюсь. Никогда еще таким себя не видел.

Тимофеев подполз к нему поближе.

— Выкладывай, — приказал он. — И не таись. Только хуже себе сделаешь. Или я не друг тебе?

— Друг… — вздохнул Фомин. — Но не помощник. В этом деле помощников не бывает.

— Так, — произнес Тимофеев со зреющим убеждением. — Кажется, диагноз ясен. И твоя непривычная окружающим тоска, и нездоровое отсутствие аппетита, и внезапное предубеждение к хорошей погоде. По себе знаю, как это бывает, хотя и забывать уже начал… Что, Коля, влюбился?

Фомин кивнул, пряча глаза.

— Ничего с собой не могу поделать, — забормотал он. — Наваждение какое-то, Закрою глаза и вижу, как она стоит. И солнце запуталось в волосах… А самая-то подлость — лицо ее ускользает. Один только отблеск остался в памяти. И солнце в волосах…

Тимофеев молчал, быстро перебирая в памяти всех знакомых девушек, в каких мог бы до такой степени влюбиться Фомин. Ни одна, кажется, не подходила под описание. И уже отчаявшись, он внезапно понял, о ком шла речь. И похолодел, хотя солнце старалось вовсю.

— Николай, — прошептал он. — Зачем тебе это? Кругом столько девушек, полный город, одна другой красивее, а ты что же?..

— Ничем ты мне не поможешь, Тимофеич, — горестно сказал Фомин. — Это как короткое замыкание. Думаешь, я не боролся? Да только во всех девчонках ее одну вижу. Даже в Светке твоей, даже в Тосе Камикадзе, хотя у них совсем уж ничего общего.