- Приедем и сразу на прием к губернатору, - лениво состроил Чашкин.

Ленивый разговор также лениво и оборвался. Надо бы по коням. Но оторваться от земли... Сотни проеханных за последние дни километров тянут к земле. Да еще эти двадцать километров - черт бы побрал этих сволочей-дорожников - свежего неутрамбованного песка совсем доконали.

- Чего это тебе вдруг стукнуло устраивать гонки пароходом? - спросил я по своей пошлой привычке сотрясать воздух бесцельными звуками, хотя меня это мало интересовало. Пароход - где, а мы - где. И ничего другого не остается, как надеяться на свои собственные силы, крутить и догнать его в Ладейном Поле.

- Черт его знает. Надо же иногда и глупости делать. Не всем же умникам быть.

Молчим.

- Шесть лет все в умники тянулись, - снова начал он, продолжая собственные мысли. - А глупость никому не заказана. Глупым бог всегда подает. Глупых он любит...

- Скажи лучше, что тебе шеф поручил?

- Да все ту же свою склоку с англичанами. Надо поставить решающий эксперимент, сказал шеф. Да так высокопарно. И вы, Чашкин, будите арбитром в этом научном споре. А какой там спор. Так, склока. Он утверждает, что есть пупырышек на Ферми-поверхности. Англичане говорят - нет. А англичанка всегда гадит. Имеет собственную склоку и рад. Пишет обзор и заключает, что имеющиеся экспериментальные данные противоречат утверждению, высказанному им в пятьдесят седьмом номере ЖЭТФа за шестьдесят третий год. А англичанка пишет обзор и тоже говорит, что последние данные можно истолковать в пользу их точки зрения...

Голос у него скрипучий. Он падает на зеркальную гладь озера, рикошетирует, попадает в деревья и отражается назад в виде тихого подголоска. Я его почти не слушаю. Внимание то слипается, то разлипается, и в это время голос его доходит до меня. Я знаю его. Он всегда был язвой. Язва есть, и язвой будет, и дети его будут язвами.