ХАРЛАН ЭЛЛИСОН

БОЛЬ ОДИНОЧЕСТВА

Она уже стала для него вроде привычки, что вынуждала снова и снова отодвигаться к своему краю. Хотя Полю Риду отчаянно требовалось место, чтобы удобно располагать тело в форме четверки, он по-прежнему занимал только одну сторону большой двуспальной постели. Туда его загоняла память о ней - о ней, свернувшейся калачиком у стенки, - и как они прижимались друг к другу. Пара вопросительных знаков. И что бы он себе от ночи к ночи ни вдалбливал, там все равно оставалось только ее ее место. Пусть даже теперь одни лишь воспоминания делали его пленником на своей стороне постели. Теперь, мучимый воспоминаниями и неотвязной потребностью во сне, Поль старался как можно реже уединяться на этом лобном месте. Не спал. Не спал, возился с какой-то дребеденью, криво посмеивался над комедиями, наводил в доме чистоту, пока нездоровая, почти хирургическая чистоплотность не вынуждала его бормотать, дурачиться и мысленно вопить всем своим существом, просматривая бесследно проходящие фильмы, внимая ночным видениям, - и время, и существование словно пропадали в какой-то бездонной дыре. Ни цели, ни оправдания. Пока наконец, сломленный непосильной тяжестью бессонных часов, в полном упадке телесных сил, что отчаянно нуждались в восстановлении, Поль не валился на эту столь ненавистную для него постель.

Чтобы спать лишь на одной стороне.

И видеть сны, полные страха и зверства.

А именно таким и был этот сон - проклятый сон с продолжением. Сон, никогда не повторявшийся в деталях, но все об одном и том же - глава за главой одной и той же жуткой истории. Будто Поль купил книжку рассказов ужасов - и все об одном, только сюжет чуть меняется.

Сегодня ночью пришло четырнадцатое. Полю предстало симпатичное интеллигентное лицо, гордо несущее широкую дружелюбную улыбку. Лицо увенчивалось песочным ежиком и рыжеватыми бровями, что придавало несколько самоуверенному выражению оттенок забавной и даже какой-то наивной живости, мгновенно вызывавший симпатию.