— А на третий год не оставите? — осторожно спросил Егор.

— За кого ты нас принимаешь…

Когда Егор открыл дверь в класс. Папа на учительском столе изображал в лицах ловлю уссурийских тигров для Московского зоопарка.

— Ну а ты?! — завороженно спросил кто-то.

Папа раскрутил воображаемую сеть и накинул на тигра.

— Ну а он?!

Папа ощерился и свирепо зарычал.

— Ну а ты?! — выдохнул класс.

Папа скрестил руки на груди и постучал ножкой по столу.

— Ну ты, Амурчик, — Егор говорил негромко, но властно. — Иди сюда.

Папа осекся, неловко слез со стола, заметил перепуганное лицо Сына и, как загипнотизированный, пошел за Мазаевым.

В туалете никого не было. Егор неторопливо закрыл дверь. Бить человека просто так он еще не научился и поэтому неосознанно прибегнул к провокации:

— Ну ты, — Мазаев сжевал в кулак воротничок папиной матроски. — Ты чё выпендриваешься в чужом классе?

— А разве тебе не понравилось? — заискивающе засуетился Папа. — Я же наоборот! Чтобы всем было весело! Чтобы… — Удар пришелся в левую скулу. Папа больно въехал в писсуар. — За что?! — взвыл Папа.

— За нашу учительницу!

Удар под дых отключил в перегнувшемся Папе все, кроме инстинкта самосохранения. Папа рванулся к открывающейся двери и попал в объятия к Паше Петрину. Это выглядело чудесным спасением. Пашу Петрина Папа знал все десять лет его жизни. Папин коллега, директор Занзибаровского филиала Петр Альбрехтович Петрин любил демонстрировать сына знакомым. Паша был всегда подтянут, спортивен, улыбчив. Глаза смотрели честно и серьезно, несколько исподлобья.

— Паша! — возопил Папа. — Помоги мне! Меня избивают!

Паша надменно осмотрел лысого головастика, растирающего по физиономии то ли сопли, то ли слезы. Егора Паша мог сделать одной левой, но Мазаев знался с какой-то шпаной, и нарываться не стоило: