- Чем он там со столбом занимается? - спрашивает кто-то из публики.

Торн выходит на верный курс. Ничего угрожающего поблизости нет. Не побежит же на него шкаф, как носорог. Шкаф не бежит. Но диван изгибается и прыгает ему в ноги. Дмитрий Федорович сбит вероломным подкатом и падает бревном на ковер. Дужка очков, прежде чем дружественная, злобно впивается в глазное яблоко. То жалобно хрустит.

- Это десантник-диверсант из подводных сил, тренируется, жлоб.

Что-то упрямо лезет через теменной шов. Ковер зарос диким тюльпаном, васильками, куриной слепотой. Травинки приятно щекочут щеки и веки прорастающей из ковра головы. Или это уже не голова, а бутон, который, раскрываясь, пьет, ест и закусывает светом? Приятно, но чувство долга где-то еще теплится. Торн пробует подняться, упирается в ковер, однако руки тонут, как в желе, прорастают корнями.

- За борт засранца, пока он кому-нибудь хвост не оторвал. Смотри, как загребает, - донесся далекий голос адмирала.

Торн растет вверх и вниз, в свет и тьму, в могилу и небо. Меж ними течет ток. Где-то кольцо смыкается. Соединяются и разделяются вновь верх и низ, свет и тьма, могила и небо, рождая опять ток. Торн вылетает из могилы, впивается в небо тысячами ртов и валится обратно в тьму кромешную.

Дмитрий Федорович очнулся от звона. Звенел давно расшибленный лоб и мусорный бак, который для страха хищно посмотрел на него, лязгнул крышкой-челюстью и скрылся в стене.

- Чего это он? - дурным голосом спросил Торн.

- Проснись и пой, Дмитрий Федорович. Обычный бак на магнитной подвеске. Еще и лифт не фурычит. Три этажа осталось, и мы на эстакаде. Тогда ты победил. Остается узнать, кого.

"Ковер был с цветочным орнаментом, это точно... Я имел видение энергетического рисунка, можно сказать, прототипа растений. Похожее было у Шри Шивананды, но он всю жизнь занимался медитацией, как проклятый, ни пил, ни жрал, стоял на одной ноге".