Он испытывал, следует признать, легкое удивленье при виде того, как белые буквы, составляющие слова "Rituel Catho-lique" на книге в кармане гостя, мгновенно изменили свой цвет и форму, и через несколько секунд на месте прежнего заглавия уже пылали красными буквами слова "Regltre des Condamnes" "Реестр обреченных (франц.).". Этим поразительным обстоятельством и объясняется тот оттенок смущения, который появился у Бон-Бона, когда он отвечал на слова своего гостя, и который, в противном случае, по всей вероятности, не наблюдался бы. - Видите ли, сэр, - начал философ, - видите ли, по правде говоря... Я уверен, что вы.., клянусь честью.., и что вы прокл.., то есть, я думаю, я полагаю.., смутно догадываюсь.., весьма смутно догадываюсь.., о высокой чести... - О! - а! - да! - отлично! - прервал философа его величество, довольно, я все уже понял. - И вслед за этим он снял свои зеленые очки, тщательно протер стекла рукавом сюртука и спрятал очки в карман. Если происшествие с книгой удивило Бон-Бона, то теперь его изумление сильно возросло от зрелища, представшего перед ним. Горя желанием установить, наконец, какого же цвета глаза у его гостя, Бон-Бон взглянул на них. И тут он обнаружил, что вопреки его ожиданиям цвет их вовсе не был черным. Не был он и серым, вопреки тому, что можно было бы предположить не был ни карим, ни голубым - ни желтым - ни красным - ни пурпурным - ни белым - ни зеленым - и вообще не был никаким цветом, который можно сыскать вверху в небесах, или внизу на земле, или же в водах под землей. Словом, Пьер Бон-Бон не только увидел, что у его величества попросту нет никаких глаз, но и не мог обнаружить ни единого признака их существования в прежние времена, ибо пространство, где глазам полагается пребывать по естеству, было совершенно гладким. Воздержание от вопросов по поводу причин столь странного явления вовсе не входило в натуру метафизика, а ответ его величества отличался прямотой, достоинством и убедительностью.