- Глаза! - мой дорогой Бон-Бон - глаза, говорите вы? - о! - а! Понимаю! Нелепые картинки - не правда ль? - нелепые картинки, которые ходят средь публики, создали ложное представление о моей наружности. Глаза!!! - Конечно! Глаза, Пьер Бон-Бон, хороши на подходящем для них месте - их место на голове, скажете вы! - верно - на голове червя. Точно так же и вам необходимы эти окуляры, и все ж вы сейчас убедитесь, что мое зрение проникает глубже вашего. Вон там в углу я вижу кошку - миленькая кошка - взгляните на нее - понаблюдайте за ней хорошенько. Ну как, Бон-Бон, видите ли вы ее мысли - мысли, говорю я, - идеи - концепции, которые зарождаются под ее черепной коробкой? Вот то-то же, не видите! Она думает, что мы восхищены длиной ее хвоста и глубиной ее разума. Только что она пришла к заключению, что я - весьма важное духовное лицо, а вы крайне поверхностный метафизик. Итак, вы видите, я не вполне слеп; но тому, кто имеет мою профессию, глаза, о которых вы говорите, были бы попросту обузой, того и гляди их выколят вилами или вертелом для подрумянивания грешников. Вам эти оптические штуковины необходимы, я готов это признать. Постарайтесь, Бон-Бон, использовать их хорошо; мое же зрение - душа. С этими словами гость налил себе вина и, наполнив до краев стакан Бон-Бона, предложил ему выпить без всякого стеснения и вообще чувствовать себя совсем как дома. - Неглупая вышла у вас книга, Пьер, - продолжал его величество, похлопывая с хитрым видом нашего приятеля по плечу, когда тот поставил стакан, в точности выполнив предписание гостя. - Неглупая вышла книга, клянусь честью. Такая работа мне по сердцу. Однако расположение материала, я думаю, можно улучшить, к тому же многие ваши взгляды напоминают мне Аристотеля. Этот философ был одним из моих ближайших знакомых. Я обожал его за отвратительный нрав и за счастливое уменье попадать впросак. Есть только одна твердая истина во всем, что он написал, да и ту из чистого сострадания к его бестолковости я ему подсказал.