Я мог бы, повторяю, пуститься в детальное обсуждение всех этих предметов, если б я того захотел, - однако же я воздержусь; я оставляю чисто личные подробности авторам исторических романов - голый факт по своим этическим достоинствам куда выше таких деталей. "Войти в маленькое Cafe в cul-de-sac Le Febvre означало", писал я выше, "войти в sanctum гения", но только будучи гением, можно было надлежащим образом оценить достоинства этого sanctum. У входа, исполняя роль вывески, раскачивался огромный фолиант, на одной стороне которого была изображена бутылка, а на другой - pate. На корешке виднелись большие буквы "Oeuvres de Bon-Bon" "Сочинения Бон-Бона (франц.).". Эта аллегория утонченно передавала двоякость занятий владельца. Переступив порог, можно было тотчас окинуть взглядом всю внутренность дома. Длинная низкая комната старинной архитектуры составляла единственное помещение этого Cafe. В углу стояла кровать метафизика. Вереница занавесей и полог a la Grecque "На греческий манер (франц.)." придавали ей классический, а вместе с тем и уютный вид. В углу, противоположном по диагонали, объединились в дружное семейство кухонные принадлежности и bibliotheque "Библиотека (франц.).". Блюдо полемики мирно покоилось на кухонном столе. Тут - полный противень новейшей этики, там - котел melanges in duodecimo "Всякой всячины (франц.) в одну двенадцатую долю листа (лат.).", здесь - сочинения германских моралистов в обнимку с рашпером. Вилку для подрумянивания хлеба можно было отыскать рядом с Евсевием, Платон прикорнул отдохнуть на сковороде, а современные писания были насажены на вертел. В остальном Cafe de Bon-Bon, пожалуй, мало чем отличалось от обычных restaurants того времени. Прямо напротив двери зиял очаг, справа от него в открытом буфете виднелись устрашающие ряды бутылочных этикеток. Здесь, суровой зимой года, около полуночи, Пьер Бон-Бон, выслушав замечания соседей по поводу его странных наклонностей и выпроводив их из своего дома, - здесь, повторяю, Пьер Бон-Бон запер за ними с проклятьем дверь и погрузился, в не слишком мирном расположении духа, в объятья кожаного кресла перед вязанками хвороста, пылавшими в очаге.