Профсоюзники вдруг превратились в ее представлении в скопище людей, не желающих понимать, что у человека, кроме товарищей по работе, есть семья, имеющая право провести с ним последние сутки. Охотно вспомнила она и о том, как Дедусенко поначалу противился, когда Московский Комитет партии предложил ему поработать на отнюдь не романтическом поприще — в профсоюзе пищевиков. Сам подтрунивал над тем, как нежданно подвела его после Октябрьского переворота давняя работа слесарем на паровой мельнице под Екатеринославом. Посчитали пищевиком, объяснили, что здесь-то и требуются особо честные люди, насчет романтики посмеялись вместе с ним.

Сидеть без дела Татьяна не умела. Едва включили свет, вновь принялась за хлопоты. Стол был накрыт торжественно, в центре его на чистом полотенце с вышитыми краями красовалась тарелка с тремя разложенными веером воблинами. Татьяна и сама принарядилась, верная правилу: в минуты разлада особенный порядок во всем.

Чтобы и Шурка был на высоте, мать извлекла его из коридора в самый разгар игры в казаки-разбойники, умыла, нарядила и усадила играть тремя оставшимися от давних времен оловянными солдатиками.

Однако Шурка-то и испортил все дело. Мало того, что он не вытерпел, потребовал свою рыбину, он захотел ее сам очистить. А могла ли Татьяна позволить кому-либо портить ценный продукт? В семье она одна артистически управлялась с воблой: трахнет по подоконнику — мигом отлетает голова, словно отпиленная.

В самую неудачную минуту, когда Шурка концом вышитого полотенца вытирал слезы, в номер вошел глава семьи.

Весь вид его: шинель, на которой таял снег, превращаясь в прозрачные, повисавшие на ворсе капли, новые, лишь сегодня выданные неширокие ремни, крест-накрест пересекающие грудь, багровое с мороза лицо, мокрый ледок на концах коротко стриженных темных усов — все остро напомнило Татьяне о том, что впереди у него неведомая солдатская судьба, сибирская стужа, фронт. Сердце ее заныло, но язык сделал свое злое дело: