Там, на юге, я почти не читал газет и журналов, даже радио мне каким-то чудом удавалось избегать. Я старался насколько только мог спрятаться от любого возможного упоминания об этой выставке, хотя и понимал, отлично понимал, что в масштабах страны она является событием слишком ничтожным, чтобы заслуживать упоминания в сводках новостей. Но чем больше старался я воздерживаться от мыслей о выставке, тем больше - вполне естественно - они овладевали мной, тем чаще стали возвращаться прежние сомнения и прежние, так и не разрешенные вопросы. Я не хотел звонить Анно, я страшился позвонить кому-то еще, и к тому моменту, когда самолет пошел на посадку, пришел уже в совершенное смятение. Переодеваясь, я посмотрел на себя в зеркало. Застывшее, ледяное лицо, пустой, невидящий взгляд. "Портрет наркомана", - сказал бы Анно.

Его машина стояла у подъезда. Мы успели как раз к закрытию, когда зал покидали последние посетители, и пожилая уборщица в синем халате начала мыть пол. Когда мы вошли в зал, предварительно переговорив с вахтером, она подняла голову, неодобрительно поглядела на нас и снова занялась своим делом. На картины она не смотрела.

Анно остановился у входа в зал, сел в кресло у столика с книгой отзывов и принялся ее перелистывать. Я знал, что он не читает - так, переворачивает страницы. За всю дорогу сюда мы не сказали друг другу ни слова. Что-то тяжелое висело в воздухе между нами, мы оба чувствовали это и не могли говорить. Он сидел теперь в кресле спиной к залу, спиной к картинам. Он не хотел смотреть на картины, он оставлял меня наедине с ними.

Я отвернулся от него, сделал несколько шагов. Услышал, как он зашелестел страницами. Услышал, как уборщица поставила на пол ведро. И все. И весь мир вокруг исчез, во всем мире остались лишь я и мои картины. Я лишь взглянул на них, поднял глаза, и они заполнили собой весь мир, они не оставили в этом мире места ничему больше. Они глядели на меня со всех сторон, они обступили меня, и я шагнул им навстречу.