В вигваме индейские имена, наверно, так и посыпались на Пётруся, потому что он вскоре вышел оттуда, гордясь собой.

— Придумал! Меня будут звать Дикий Скакун, а тебя — Голубая Сова.

Но Кася поморщилась.

— Пусть сова, только не голубая. Голубой цвет мне не идёт.

— Что из того, что не идёт? Ведь это ж имя, не платье.

— Нет. Хочу другой цвет.

— А какой тебе идёт?

— Ну, скажем, красный.

— Тогда будешь Красной Совой, хочешь?

— Ладно. У меня много красной краски.

И Кася принялась красить перья. А Пётрусь сел у вигвама и начал выстругивать из дерева трубки. Кася посмотрела, нет ли поблизости Тимонека, стала его звать, но напрасно.

— Пропал в лесной чаще. Позови его, ты это умеешь. Пётрусь и в самом деле умел звать Тимонека. Где бы тот ни был, он сразу являлся.

Тигрёнок, глаза у тебя озорные, в какие ты чащи забрался, в какие? Про нас, пожалуйста, не забудь, устрой нам, пожалуйста, что-нибудь!

Ребята ждали, глядели в темноту сада — молчание, пустота. Пётрусь снова позвал тигрёнка. Пронёсся шелест, послышались шаги на дорожке, что-то похожее на шуршанье перьев. Ребята опять посмотрели в сад, но не оттуда, а со стороны леса появился тигрёнок.

И не один. За ним следом шёл индеец — весь в перьях, в бахроме, с луком и пучком стрел. В руке он держал уздечку, но коня при нём не было. Пётрусь и Кася уступили ему место у костра, и он сообщил, как его зовут.

— Я — Зодотоглазый Змей.

Он раскурил большую трубку. Но смотрел он не на ребят, а в сторону леса. И тогда Пётрусь спросил: