Саша подошла к окну, посмотрела на широкую немощёную улицу посёлка. Ещё не все дома на этой улице были построены, и как раз напротив их окон стояли недавно сложенные стены нового дома. Сейчас там никто не работал — вероятно, потому, что было воскресенье, и оттого недостроенный дом, да и всё вокруг него показалось Саше очень грустным. Соседей по квартире, у которых, как знала Саша, был маленький ребёнок, дома не было — они уехали на несколько дней в город.

Она была одна, совсем одна.

Саша воткнула в штепсель вилку репродуктора. Передавали «легкую музыку», как её называли обычно в программе, — какую-то сценку из оперетты, и два голоса, мужской и женский, пели, перебивая и заглушая друг друга, что-то очень бурное — нельзя было разобрать почти ни одного слова.

Но эта бурная музыка показалась Саше бестолковой и даже грустной. Она выключила репродуктор и молча посидела у стола, с которого Клавдия Григорьевна сняла, уходя, нарядную скатерть, — посидела просто так, без дела, подперев руками голову.

Вероятно, тётка не похвалила бы её за такое занятие. Саша подумала об этом с невольным смущением и решила разобрать свои вещи.

Вчера она вынула из чемодана лишь самое необходимое — ночную рабашку, полотенце, мыло.

Она подняла крышку и вынула стопку книг. Надо их сейчас же расставить на полке, иначе Клавдия Григорьевна опять скажет про беспорядок… Но по руке, достававшей последнюю книгу, мягко скользнула шёлковая кисточка яркого колпачка…

— Петрушка. Миленький, — шёпотом сказала Саша и стала на колени около чемодана.

Дома никого не было, её никто не слышал, и она могла теперь говорить какие угодно ласковые слова этой так полюбившейся ей в дороге кукле. Ведь сейчас никто не назовёт их сентиментальными и наивными «в устах такой большой девочки».

— Петрушка, хороший мой, — повторила она. И ясно, очень ясно услышала ответ: