- Старина, одолжи-ка мне тысячу иен. Я тебе сразу верну!

- Смеетесь, что ли? - ответил вахтер. - Денег-то нет, все бумажные деньги исчезли.

- Ну давай тогда серебро, медяки...

- Шутите! - вахтер посмотрел на меня в упор. - Монеты теперь единственная ценность. Только они и остались.

Я с досадой крякнул и отдал шоферу, стоявшему у меня за спиной, свои часы.

- Когда расплачусь, вернете, - предупредил я, - они у меня хорошие, с календарем.

Я вошел в редакцию, и моим глазам открылось ужасающее зрелище. Одни метались по комнате, как звери, попавшие в клетку, издавая нечленораздельные звуки, другие толпились по углам, размахивали руками и ожесточенно спорили. Телефоны захлебывались. Кое-кто всхлипывал. Некоторые сидели на стульях, бессмысленно уставившись в пространство.

Ведь для газетчиков вся жизнь - в бумаге. Мы оживляем мертвые белые листы, и они начинают говорить. С утра до ночи мы утопаем в бумаге, - и вдруг, словно по мановению волшебной палочки, она исчезла! Все, все исчезло - документы, рукописи, папки, словари, книги, верстки, подшивки. Ничего нет. Только пыль... На проволоке, протянутой под потолком, грустно висели зажимы; нечего им было больше держать. А еще недавно здесь сохли фотографии...

В типографии и в экспедиции тоже творилось нечто невообразимое.

Вернувшись в свой отдел, я бессильно опустился на стул. Телефоны трезвонили без конца, но сотрудники не обращали на них внимания.

- Везде, везде, - бормотал кто-то, словно в бреду.

- Как, по всей Японии? - спросил я.

- Да, по всей стране, одновременно. Точнее, в течение полутора часов, с трех двадцати ночи...

- А за рубежом? - спросил я. - Что говорят в иностранном отделе?

- Телетайп не работает. Пробовали слушать по радио... Кажется, во всем мире...