Среди них на было ни одного знакомого. Но Иван сразу понял, это серьезные люди, это не чета Толику Реброву и всей космофиотовской административной братии. Разговор, видимо, будет серьезный.* - Только прошу без вступлений, сразу к делу, - начал он первым, не сказав слова приветствия, начал грубовато и немного раздраженно.

Черный огонь от столика разлился по сферическому залу, заиграл лиловыми бликами под зеркально прозрачным, уходящим глубоко вниз гидрополом. И выплыла оттуда, изнизу клыкастая рыбина, раззявила черную пасть, напоминая о чем-то смутном, "полузабытом. Иван не любил этих новшеств. Но он сидел и смотрел вовсе не на серьезных и молчаливых людей, а на эту всплывшую гиргейскую рыбину. И казалось ему, что в ее мутном красном глазе вьхсвечивается непонятный и страшный разум. Он знал - это только кажется. Но не мог оторвать взгляда.

- Конечно, конечно. Только дело! - заверил сидевший справа старик, лет под сто двадцать - сто тридцать с лохматыми седыми бровями и пронзительно-ясным серым взором. - Вы нам и нужны именно для дела...

- Короче! - Иван сам скривился от своей грубости.

Но ему не нравилось тут, и он не намеревался задерживаться.

- Нам нужен поисковик. Точнее, разведчик-резидент! - выпалил напрямую видевший напротив круглолицый человек с перебитым широким носом. Он наклонился вперед и смотрел прямо в глаза Ивану.

- Нет! - Иван сделал попытку встать. Но обволакивающее кресло не выпустило его.

- Я вам сейчас все объясню, - продолжил круглолицый.

Иван не ответил. Но на его лице было написано все, дополнительных разъяснений не требовалось.

- Простите! - круглолицый привстал, поклонился, сокрушенно покачал головой. - Это что-то с автоматикой, психопроцессоры шалят, простите!

Иван почувствовал, что он свободен, что кресло более не удерживает его своими воздушно-мягкими щупальцами. Но он не встал. В нем совершенно неожиданно впервые за последние полгода проявилось любопытство, збычное человеческое любопытство, казалось, давно им утраченное, позабытое. Он не сомневался, что нашел бы выход, проложил бы себе дорогу к нему, но он не встал - ни один мускул в его исстрадавшемся, но могучем еще теле не вздрогнул, не напрягся.