В серых, жесткг/ватых глазах Шиманского промелькнуло что-то похожее на жалость.

-Послушайте, Ирина Владимировна, может быть, лучше, если я сам, а?

- Нет. Первый раз должна я.

- Да, без регулировки плохо, - недовольно проговорил Шиманский.

Ирина пожала плечами.

- Какая разница!

Шиманский удивленно посмотрел на нее.

- Я хотела сказать, что теперь уже поздно.

- Почему? - спросил Шиманский, пытливо глядя на Ирину. Она не ответила.

Шиманский не спеша прошел вдоль панели болеанализатора, остановился у эмблемы, негромко сказал:

- Надели на пса намордник... Романтика!

Ирина молчала.

А Шиманский думал о романтике. Когда-то о'на жила на морских пристанях. Там теснились парусники, пирамидами громоздились бочонки с ромом, мешки с кофе, связки сахарного тростника. А бородатые, смахивающие на пиратов, матросы продавали обезьян и рассказывали небылицы о чудовищных штормах и заокеанских странах... Потом романтика ушла на аэродромы, с которых взлетали первые самолеты-неуклюжие коробки из парусины, дерева и проволоки... Теперь романтика поселилась в лабораториях, конструкторских бюро, у пультов электронных машин...

- Да, Ирина Владимировна, странная это вещь - романтика! - сказал Шиманский. - Если присмотреться к тому, что мы делаем...

Ирина вздрогнула. Присмотреться! Это слово заставило ее вспомнить микроскоп. В микроскопе есть винт кремальеры - для грубой, приблизительной наводки и микрометрический винт - для наводки точной, окончательной. "Я крутила только винт кремальеры,- подумала Ирина, - а если повернуть микрометрический винт..."

Она слушала Шиманского и ничего не понимала.

Слова проходили стороной. Ирина думала о Николае.

Ей казалось, что она повернула микрометрический винт, и изображение, еще мгновение назад расплывчатое и неясное, стало отчетливым и резким, видимым до мельчайших деталей.