- Мирошник! - опять позвал мужской голос, теперь уже с крыльца.

Заскрипела дверь, послышались тяжелые шаги с прихлюпыванием, будто сапоги были полны воды, и в горнице появился низенький, полный и кругленький, обточенный, как речная галька, мужчина в выдровой шапке, сдвинутой на затылок и открывающей густые и черные с зеленцой волосы, со сросшимися, кустистыми бровями и длинной бородой того же цвета, в сине-зеленых армяке и портах и черных сапогах, выгаченных из непонятно какой кожи и мокрых - после них оставались темные овалы на половицах, словно хозяину пришлось долго брести по ручью, где вода доставала как раз до края голенищ, потому что порты были сухи. Гость снял шапку, поклонился. Волосы и борода его напоминали растрепанную мочалку из речных водорослей и пахли тиной.

- Вечер добрый этому дому, всех благ ему и достатка! - произнес гость, выпрямившись.

- Кому вечер, а кому ночь, - сказал вместо приветствия мирошник.

- Хе-хе, правильно подметил! - весело согласился гость. - Я вот тоже думал: а не поздновато ли? Но люди говорили, что у тебя допоздна окошко светится, мол, сильно не побеспокою.

- Слишком много они знают. За собой бы лучше следили, - недовольно пробурчал хозяин.

- Глаза всем не завяжешь, а на чужой роток не накинешь платок, осторожно возразил гость. Он подошел к столу, наклонился к мирошнику и прошептал на ухо: - Выручай, друг, мучицы надо смолоть, три мешка всего.

Гости, понимаешь, нагрянули, а в доме ни горсти муки.

Я уж и соседей обегал - но у кого сейчас выпросишь?!

Выручи, а я тебе заплачу.

Гость вынул из кармана серебряный ефимок, повертел его перед носом хозяина, кинул на стол. Мирошник, как комара, прихлопнул монету ладонью и охрипшим вдруг голосом сказал:

- Заноси мешки, - а когда гость вышел из горницы, полюбовался монетой, спрятал за икону Николая-угодника и вышел на крыльцо.