Во дворе, освещенном яркой луной, стояла телега, в которую был впряжен жеребец без единого светлого пятнышка, даже белки глаз бьыи фиолетовыми, словно от долгого трения о веки въелось в них маленько черной краски или крови и перемешалось. Хвост у жеребца волочился по земле, передние колеса должны бьыи давно уже наехать на него и оторвать, но почему-то это до сих пор не случилось. Гость достал из телеги три больших мешка с зерном, взвалил их на плечи и играючи отнес в мельницу.

Мирошник проводил его удивленным взглядом, почтительно крякнул, проявляя уважение к недюжинной силе, а потом недовольно гмыкнул, потому что из хлева вышла сгорбленная старушка в белой рубахе до пят, с растрепанными длинными седыми космами, длинным крючковатым носом, кончик которого чуть ли не западал в рот, узкий и беззубый, лишь два темных клыка торчали в верхней десне, да и те во рту не помещались, лежали на нижней губе и остриями впивались в похожий на зубило подбородок, поросшей жиденькой своей бороденкой. В руках она несла ведро молока, и хотя шла быстро, м^олоко даже не плескалось. Спешила она, чтобы первой выйти со двора, не столкнуться с мирошником у ворот. Поняв, что не догонит ее, мирошник произнес:

- Мне бы хоть кринку оставила. Я уже и забыл, какое оно на вкус молоко!

- Все равно ты доить не умеешь, а жена у тебя померла. Посватай меня, для тебя доить буду, - сказала она и, шлепая губами, засмеялась.

- Какая из тебя жена, карга старая! - обиделся мирошник.

- Могу и молодой стать - как скажешь, - остановившись в воротах, молвила она и снова засмеялась, а кончик ее носа затрясся, как ягода на ветру.

- Для полного счастья мне только жены-ведьмы не хватало! - произнес мирошник и замахнулся на старуху.

Она, хихикнув, выскочила за ворота и исчезла, навер^ ное, сквозь землю провалилась. Мирошник плюнул ей вслед и пошел на плотину поднимать ворота мельницы.