— И вы готовы пожаловать к нам в таком виде?

— Но вы же говорили…

— Разумеется. А если вам понравится какая-нибудь девочка?

— Боюсь… что это будет сразу видно.

— Вас это не смутит?

— А девочку? А окружающих?

— Никто не удивится, но вы уже покраснели.

— Надо мной будут смеяться?

— Нет, все порадуются за вас. И за девочку, конечно. Я думаю, любой девочке понравится такой крепыш. Крепыш, который краснеет.

— Вы имеете в виду, эта девочка, быть может, порадует меня?

— А почему бы и нет, если вы готовы к этому?

— Вы считаете, что прямо при всех, в лаборатории…

— Лучше в оранжерее. Или в глухой комнате, если вы не уверены, что и со стороны это красиво.

Клара щелкает клавишами кондиционера и делает "ножницы", раздвигая ноги "в шпагат". От движения (а может, от перемены давления) морщины на ее коже разглаживаются, как у Маргариты, втирающей дьявольский крем. Конечно, без очередей живут, в невесомости; и груди не отвисают, и вены на ногах не расширяются. Клара обернулась ко мне.

— Простите, а девочка может порадовать мужчину при всех?

— Ваша жена бы не могла?

— При чем здесь моя жена?

— Ну, дочь. У вас, наверное, есть дочь?

— Она еще почти ребенок…

— Вы не привыкли на людях?

— А если девочка понесет?

— Конечно, понесет, если захочет.

— Если ОЧЕНЬ понравлюсь.

— Похоже, именно так и будет.

— Я вам нравлюсь?

— О-о вы же разорвете меня, толстый пришелец!

Очнулся я от того, что Клара трясла и шлепала меня, возвращая с курчавых облаков, где у дедушки Бога столь же белая Жан-Эффелевская борода, в шлюз станции SR.

— Клара, я с Вами говорил по телефону?

— Да. Я не нашла, что вам ответить… Но ведь я пришла!