Мать Антошина начала медленно багроветь на моих глазах. Резким, решительным движением она расправилась с окурком, раздавив его в пепельнице, и посмотрела на меня:

– Вы хотите сказать…

Я молча смотрел на нее. Я не знал, что я хочу сказать.

– Вы хотите сказать, что мой сын специально учится плохо?

– Не знаю, специально ли, но порой, повторяю, у меня такое впечатление… Какие у вас отношения?

– Отношения? – Антошина посмотрела на меня с неодобрительным недоумением. Какие, мол, еще могут быть отношения у матери с сыном? – Отношения у нас в семье нормальные.

– Вы наказываете Сергея?

– Отец, бывает, поучит. И я тоже. – В ее голосе звучала такая свирепая вера в свою правоту, что я начал понимать Сергея.

– Можете ли вы обещать мне одну вещь? – спросил я.

– Какую? – Антошина подозрительно посмотрела на меня.

– Не наказывать вашего сына. Понимаете, он в таком возрасте, когда…

– А что же, Юрий Михайлович, – она произнесла мое имя и отчество с таким сарказмом, что я готов был устыдиться его, – прикажете нам делать? По головке его гладить? Отец работает, я тоже, а он…

– Нет, я вас вовсе не прошу гладить Сергея по головке, как вы говорите. Просто… не бейте его.

– А мы его не бьем. С чего вы взяли?

– Вы же только что сказали, что отец, бывает, поучит. И вы тоже. Чем же вы его учите?

Антошина пожала плечами. Экие глупые учителя пошли, таких вещей не понимают!

– Ну, стукнет раз для острастки, а вы – бить…

– Ладно, не будем с вами спорить о терминах. Я вас прошу: не бейте, не ругайте его, забудьте хотя бы на месяц о своих воспитательных обязанностях. Договорились?

– Гм! Посмотрим, Юрий Михайлович, – обиженно сказала Антошина. – Вы, конечно, педагог…

– А сейчас, когда выйдете, попросите зайти Сергея.

– Сергей, – сказал я Антошину, когда он вошел в учительскую, – ты можешь чуточку меньше стараться?

Сонливость исчезла на мгновение с лица Сергея. Он подозрительно посмотрел на меня.