– Да, Сережа, я совершенно не шучу. Я пришел к выводу, что ты чересчур стараешься, а перенапряжение в твоем возрасте опасно. Молодой, растущий организм… и так далее.

Я чувствовал себя Песталоцци и Ушинским одновременно. Мерзкое самодовольство охватывало меня. Эдак можно вдруг начать относиться к самому себе с величайшим почтением.

– Что-то я не пойму вас, Юрий Михайлович, – пробормотал Антошин. В его мире ирония была явно вещью непривычной, и она вызывала в нем неясное беспокойство, как капкан на тропе у зверька.

– Я только что уверял твою матушку, мой юный друг, что ты стараешься изо всех сил… (Сергей вопросительно-недоуменно посмотрел на меня.) Стараешься учиться плохо. Я договорился с ней, что месяц они тебя не будут трогать. – Лицо Сергея густо покраснело, и я опустил взгляд на журнал, чтобы не смущать его. – А ты этот месяц постарайся никому ничего не доказывать. Прошу тебя как о личном одолжении. И никому ни слова. Идет?

– Идет, – без особого убеждения в голосе сказал Антошин. Боже, если бы кто-нибудь мог сосчитать, сколько раз он давал обещания! – Можно мне идти?

– Конечно, – сказал я. – Только я хотел спросить у тебя одну вещь…

Сергей подозрительно посмотрел на меня.

– Допустим, обычный человек вдруг начинает видеть необычные сны…

– Как это – необычные?

– Ну, необыкновенные сны…

– Так ведь все сны необычные. На то они и сны, – рассудительно и убедительно сказал Сергей.

– Я понимаю. Но я говорю о совсем необычных снах.

– В чем необычные?

– По содержанию. Какие-то космические сны. Чужая планета и так далее.

– Ну и что?

– Понимаешь, сны так похожи на реальность…

– Простите, Юрий Михайлович, какая же реальность, если вы говорите – чужая планета?

– Да, конечно, ты прав. Дело не в этом. Просто сны очень яркие, логичные по-своему и как бы серийные. Один сон переходит в другой…