- Тебе не следует расстраиваться, Претри. Я пожил хорошую жизнь, и Сумеречный Человек меня не страшит.

Его голос звучал добро, вот только связки с возрастом стали пошаливать.

- Мой народ не знает печали, Педерсон. Мы знаем лагодарность, товарищество, красоту, но не печаль. Это серьезный недостаток, как ты объяснял мне, но мы не тоскуем по тьме и забвению. Мои слезы - это благодарность за твою доброту.

- Доброту?

- За позволение остаться с тобой.

Старик молчал, ожидая. Он не понимал. Чужак сам отыскал его, присутствие Претри облегчило его жизнь в последние годы, он был благодарен и достаточно мудр, чтобы хранить молчание.

Они сидели, думая каждый о своем, и Педерсон мысленно отделял пшеницу достижений от плевел жизненных потерь. Он воскрешал дни одиночества на огромных кораблях и то, как он поначалу смеялся при мысли о религии своего отца, как смеялся над словами отца об одиночестве.

- Нет человека, который мог бы идти по дороге без товарища, Уилл, - сказал отец.

Тогда он смеялся, хвастаясь, что он - одиночка, но теперь, ощущая неописуемую теплоту от присутствия чужака здесь, рядом с ним, он понял правду.

Слова отца были верны. Хорошо иметь друга, особенно когда приближается Сумеречный Человек. Странно, что он знал это и воспринимал с такой спокойной уверенностью, но так оно и было. Он знал и безмятежно ждал.

Немного погодя с высоких Голубых Гор спустился холод, и Претри достал лечебную шаль. Он укутал худые плечи старика, ласково касаясь их, и снова подогнул свои ноги с тремя суставами.

- Не знаю, Претри, - задумчиво произнес Педерсон. Это не было ответом, но не было и вопросом. - Я просто не знаю. Или же это - плата за все остальное? Время, пространство, люди, которых я знал, одиночки, которые умирали, умирающие, которые никогда не были одинокими.