Не только Летягину — любому на его месте стало бы неуютно. Он, стараясь дышать глубже, опустился на четвереньки и встретился со своим отражением. Уплощенное тело на четырех изогнутых лапах, вместо шеи — бугор, сплюснутая голова и «морда лица» с зубастой смертельной улыбкой. От отвращения Летягин упал на живот и увидел существо безмордое, с телом, как отрубленный язык, с каким-то отверстием впереди и отверстием сзади.

«Нравится? — поинтересовался кто-то. — Вот каким значительным ты можешь быть». Послышался другой голос: «С такими внешними данными грех жаловаться… А вон, глянь, твои братья по разуму, уже все на работе».

Действительно, повсюду уже оживленно сновали, извивались, сокращались и растягивались безмордые твари, похожие то ли на личинок, то ли на пиявок. Улучив момент, пиявки прилипали своими ротовыми отверстиями к овоидам и, понежившись тесным общением, пускали их катиться дальше, но уже в изрядно отощавшем виде.

Новый облик Летягина настолько противоречил с сидевшим где-то глубоко в нем представлением об образе Божьем и подобии, что вызвал страшный приступ тошноты. Летягина рвануло изнутри, выворачивая наизнанку…

Он очнулся, когда бледный солнечный луч осторожно коснулся его век. Сел. Смотреть на себя не стоило. И так все ясно. Всю ночь пролежал на полу. Хорошо хоть не обмочился…

Поднялся тяжело, как пень, поддетый зубом экскаватора, и вступил грозным шагом на кухню, где хранились товары первой необходимости, не нуждающиеся ни в какой кулинарной обработке. Обычно он заглатывал их механически, до чувства легкой дурноты. И сейчас, оторвав кусок от колбасы, попытался съесть его. Раз — и ничего. Раз-два-три. И не получилось. Все потуги были напрасными. Кусок не лез в горло. А голод становился больше. Хотелось чего-то такого, чего не было вокруг. Летягин в изнеможении привалился к стене. Ну не мог он за одну ночь превратиться в какого-то проклятого кришнаита-вегетарианца или подозрительного йога-сыроядца. Сейчас он выйдет на улицу, где кислород, озон, и там все пройдет.