На улице, действительно, немного полегчало. Он шел и ровно ничем не отличался от остальных людей. Вначале. Потом, правда, остановился и, на собственное удивление, прилип к витрине мясного отдела магазина, в которой, естественно, не было никакого мяса, а вместо того картинки. Очертания кусков мяса мало соответствовали направлению критического реализма и уж тем более цвет — фальшиво бодренький, красный-красный. Но именно он и привлек внимание Летягина…

Мыслеобразы стали обволакивать его, образуя панорамный кинозал на одну персону. Летягин увидел заколотого тельца. Из глубины булькающей, как наваристый борщ, мглы вылетали и лопались пузыри, открывая грубые ноздри, ощеренные пасти, низкие морщинистые лбы и срезанные дегенеративные подбородки. Эти гнусные рожи изо всех своих подлых сил лезли к тельцу. Бодая друг друга, скуля от нетерпения, припадали к ране и ручейку, жадно хлебали и — утончались, светлели. Вырисовывались изящно очерченные носы и подбородки, гладкие лица, узкие алые губы. Летягин почувствовал, что некой частью и он находился там, в видении. Это было подобно включению штепселя в розетку. Он на одно мгновение поддался порыву, всего на одно мгновение, и…

Раздался звон, витрина разлетелась стеклянными брызгами.

— Давно пьешь? — спросил его в отделении лейтенант Батищев.

— Это какое-то недоразумение, я — Летягин Георгий Евстафьевич, никогда у вас, так сказать, на учете не стоял.

— Вот это и плохо, Георгий Ейвставич, вот это упущение с нашей стороны, — оживился лейтенант. — Взяли бы мы тебя на контроль раньше, сегодня бы ты не пытался у нас витрину разбить и, может, вообще находился в другом месте — Постой! Летягин, говоришь тебя зовут…

Медленно, но верно закрутились колеса, и телега лейтенантской памяти проследовала до остановок под названием «Потыкин» и «Азраилова». Так, Летягин, потыкинский дружок, грязнуля и хам, вредящий соседке миленькой пампушке Азраиловой…