Потом Екатерина Марковна, скорее по-докторски, чем по-прокурорски, стала успокаивать Летягина, просвещая насчет количества гражданских исков, связанных с ветшанием жилищного фонда. Когда еще дело до суда дойдет. И, вдруг проникнувшись доверием к милой прокурорше, Летягин рассказал, как у него отрастают клыки и язык, как участковый Батищев ему мокруху клеит, и под конец спросил, какие конституционные гарантии может получить гражданин, если у него лицо и туловище не всегда такие, как у всех.

— Я, конечно, не медик, — стала спешно закругляться Екатерина Марковна, провожая Летягина к дверям, — но мне кажется, вам надо просто лучше питаться. Заниматься спортом. Записаться в художественную самодеятельность, танцы, пение очень помогают. Или устроить личную жизнь, — последнее было сказано не без оттенка печали.

Она протянула узкую ладошку.

«Питаться, питаться… Смотри, какая у нее аппетитная шейка, — подначивал Красноглаз. — Это тебе не боров лейтенант. Согласись, привереда, с женским материалом работать и проще, и приятнее».

Летягин как раз взял нежную прокуроршину ручку в свою ладонь и вместо того, чтобы пожать ее, застыл, боясь шевельнуться — будто его посадили на кол. Он изо всех сил пытался не поддаться дурному влиянию Красноглаза и Резона.

Екатерина Марковна приблизила к нему свое умное неравнодушное лицо и максимально убедительно сказала:

— Я понимаю, вам сейчас тяжело. Образовался комплекс загнанности, который породил странные ощущения. Но только вы сами можете его разрушить. Повторяйте про себя: «Я нормальный, я симпатичный». Вот вы улыбались, и я видела — никаких клыков нет.

«Еще как есть», — хохотнул Красноглаз.

Она была совсем рядом, прокуроршина почти девчоночья шея, оттененная кружевным воротничком, с такой видной, такой призывной голубоватой жилкой. Он вдруг почувствовал биение ее крови, и немедленно подкатившая волна начала преображать его тело. Предупреждая прокуроршу, Летягин поднял вверх указующий перст свободной руки.