На прожженном сигаретами диване лежала она. Профессорская дочка, вышедшая замуж за полудеревенского паренька, который, даже вернувшись из загранрейса, напоминал приехавшего с городской ярмарки крестьянина.

Бывшая законная супруга так умела слушать, что Летягин стал считать, что умеет говорить. Так любила изящные искусства, что он мог кинуть мозолистую купюру на какую-нибудь дурацкую фарфоровую тарелку и не припомнить это потом.

Он поймал себя на том, что думает о ней только хорошее. Но разве не она не уехала на грузовике вместе с двумя белобрысыми финскими диванами и тремя плазменными телевизорами в сопровождении четырех ражих дружков? Он тогда еще хотел что-то пообещать ей — мол, исправлюсь, а она только махнула рукой, заводи мотор, чего его слушать, обормота.

Сейчас она как будто проснулась, приподняла голову, посмотрела сперва куда-то в сторону. Волосы у нее теперь заметно светлее, и вообще она выглядит еще лучше, чем даже в самый первый вечер их знакомства, когда он ей хотел продать, а потом просто подарил видеомагнитофон.

— Ничего себе явление… Как сон, как утренний туман… Ты чего-то забыла у меня, Нина?

— Ехидничать не разучился, — сказала, а потом уж взглянула на него. — Ты симпатичный, хотя и совершенно опустившийся.

— Могла бы добавить «в мое отсутствие». Но дело не в этом, Нина. Объективно я достаточно гадок. Приязнь ко мне — действие зова.

— Зов предков, да? Насмотрелся про Тарзана.

— Видик ты забрала.

— Хватит. Я просто пришла к тебе.

Он сел рядом. Они взялись за руки.

— Между прочим, я тебе помогла. Здесь вертелись какие-то люди и милиционер впридачу. Ломать дверь собирались, что ли. Я им сказала, чтоб все убирались, жена пришла.

— Тебя боятся, Нина, потому что ты не боишься.

— Я и тебя освобожу от всех страхов, глупыш.