— Что ты! Акт произошел слишком быстро. Просто при общении с ним у Галочки будет возникать непонятное напряжение. Дама она нервная и этого топтуна к себе уже не подпустит… А смотри-ка, валенок валенком, а насосался ваш Николай Константинович всех валорисов до отвала! — не без зависти отметил Трофим. — Но, кажется, недолго длилось счастье дяди Коли…

Из смежной комнаты появился Лев Соломонович, начальник отдела, и поманил к себе в кабинет Николая Константиновича.

— Вот она, пищевая пирамида во всей красе. Не для себя старался, — злорадно прошептал Трофим. — Смотри, какие теперь рожи корчит.

И действительно — лицо Николая Константиновича выражало «последнее прости». Летягин не удержался от хмыканья, есть еще справедливость на свете.

— А твоя афиша не лучше была, когда он тебя сегодня приголубил, — сказал Трофим.

— Как! Уже? — встрепенулся Летягин.

— Уже. И так будет всегда, пока не перестанешь блеять и не начнешь рыкать в ночи. А теперь пошли к следующей двери и полюбуемся Львом Соломоновичем.

Начальник отдела немало говорил о «летягиновщине», как о пережитке совковой нерыночной экономики. Сей феномен старший начальник прямо не ставил в вину Николаю Константиновичу, но постоянный рефрен Льва Соломоновича: «Вы отстали от жизни» отражался на лице начальника сектора тенью беспомощности и покорности. Голова Николая Константиновича стала никнуть, а нос у Льва Соломоновича — удлиняться и утончаться. Когда процесс увенчался созданием хоботка, на виске у младшего начальника расцвел и, тихо побулькивая, раскрылся красный тюльпан. Как большой шмель старший начальник опустил хоботок в чашечку новоявленного цветка и втянул столько крови, что стал шире в плечах, и даже расстегнул, отдуваясь, пуговицы пиджака.

— Плохой солдат, а хорошо стреляет, — восхитился Трофим.

Николай Константинович очнулся и, окрашенный в цвета свежего трупа, выслушал еще несколько интересных мыслей по коренному изменению работы сектора, которые не так давно были его собственными.