Среди ночи Летягин проснулся от страшной ломоты в зубах. Поднялся. Щелкнул выключателем. Лампа прощально мигнула и скончалась. «Нет абсолютно надежной техники», — утешил себя Летягин, затепливая свечу. И снова, как принято у одиноких людей, хотел полюбоваться запущенностью и болезненностью своего отражения в зеркале — чтобы полусознательно пожалеть себя. Он сморгнул несколько раз, пытаясь отогнать плывущие перед глазами красные пятна. Но пятна не желали исчезать. Тогда он вынужден был признать, что у отражения вовсе не летягинские блекло-серые глаза, а красные, как у Трофима, Георгий взвесил все и заключил: «Это не криминал. Просто глаза измученного человека. Не голубые же».

Но ещё надо было срочно понять, почему рот у него совершенно раскрыт, как у дебила, и закрыть его не удается.

Тщательный осмотр вызвал шоковое состояние. То, что вначале показалось бликами от нервного огонька свечи, оказалось клыками, спускающимися из верхней челюсти сантиметра на два вниз. Хорошие такие клыки, белые, без малейших признаков кариеса. Из нижней челюсти, как сталагмиты к сталактитам, устремилась вверх пара других клыков, правда, покороче. Как любой человек фертильного возраста Летягин попытался для начала спрятать свой конфуз. Поворочав челюстями, кое-что удалось выправить внешний вид. Верхние клыки оказались хорошо подогнаны к нижним. В конце концов, оттопыренная верхняя губа совершенно скрыла столь неожиданно появившийся атавизм — однако общее выражение лица оставалось до неприличия глупым. К тому же начали обозначаться и другие изменения — нижняя челюсть потянулась вперед, глотка стала сужаться, волосы поднялись по стойке «смирно», щеки таяли, обозначая благородный размер носа.