- Да он только сейчас приехал, - произносит он наконец.

Я встаю. У меня на лице и в голосе - величайшее возмущение:

- Тогда надо его поскорее накормить, и пускай ложится. Видите, человек устал. Ты ведь с Алексеем Саввичем ездил за инструментами, Глебов?

В комнате мертвая тишина, я слышу только, как посапывает простуженный Колышкин. Все ждут, переводя глаза с меня на Глебова. Он переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхает и наконец выдавливает из себя:

- Да нет, я... я самовольно...

- Ах, самовольно?.. Извини, пожалуйста, я просто не понял. Нет, тогда уходи.

Я снова сажусь и погружаюсь в лежащие передо мной бумаги. Тихо. Даже Колышкин больше не сопит. Удивительно, какой длинной может быть минута тишины. Через минуту я подымаю глаза:

- Ты еще здесь, Глебов? Почему не уходишь?

Будь мы с ним в комнате один на одни, он уже давно произнес бы обязательное в таких случаях: "Я больше не буду". Но сейчас у него язык не поворачивается: как просить прощения при товарищах? Он переминается с ноги на ногу. Скрипит половица - или, может быть, это скрипят его новые башмаки. За окном гудит ветер. На улице сейчас так холодно, так неуютно...

- Семен Афанасьевич... я больше... я не буду больше.

- Не знаю, можно ли тебе верить... Можно ему верить, Стеклов? Вы все его лучше знаете.

- Можно! Простите его. Он больше не будет, - разом говорят Королев, Стеклов, даже равнодушный Суржик.

- Стеклов, он в твоем отряде, ты командир. Ручаешься за него?

- Ручаюсь, - говорит Сергей без особой, впрочем, уверенности.

- Ну хорошо. Только в спальню, Глебов, я тебя не пущу. Снимай башмаки и куртку и ложись вон на мой диван. Тебе свет не помешает? Нам надо еще поработать.

Чувствую, что напряжение в комнате ослабевает: кто-то фыркнул, кто-то подмигнул соседу, и все с любопытством уставились на Глебова. А Глебов в отчаянии, он даже руками всплеснул:

- Нет! Я лучше в спальню... с ребятами...