- Братка,- внезапно сказал он.- Братка! Да ты русский ай нет?

- Русский, русский! - воскликнул я радостно.- Вот и паспорт!

- Паспорт,- с презрением сказал мужичок, но документ в руках повертел для виду.- Если по паспорту судить, братка, то и сам-то я... - Он осекся и прикусил язык. Захихикал, обратив ко мне конопатое лицо, защурился, выкинул вперед неожиданно длинные руки и стал шарить пальцами по моему лицу. Шарил, шарил - не нашел, но не заплакал да пошел, а чувствительно щелкнул по носу. Я дал ему по рукам своими руками. Он заохал, стал дуть на ушибленные места, потом сказал:

- Вижу, вижу, что русской ты, братка, из распрорусских русской! Простодырый ты! Другой бы за этот щелбан давно бы судиться затеял, а ты по рукам, по рукам! Молодец!

Я приосанился:

- От Страмцова я!

- Ага! - закричал мужичок.- Жив, курилка, что ему подеется! Мы с ним, с Бориской тем, выкорчевывали опиум для народа, мощи Серафима Саровского на пару раскулачивали! Бориска, бывалоче, захлестнет тросом крест, подцепит к "фордзону"...

- Да вы прочитайте как следует, - сказал я.- При чем тут мощи?

- Я сердцем читаю и в сердцах,- сказал мужичок.- Ум что? Ум подлец. А в бумажке твоей я знаю что. Возроптал ты! Возроптал! Гордыня-то непомерная! Смотри-кася! Ополчился на малых жуколиц! Аника-воин! Стать и поступь богатырская, кровь с молоком...

- Так я насчет крови тут и написал, - пояснил я.- Если каждый ее из меня пить будет, одно молоко останется, а много ли навоюешь с молоком-то?

- Эх,- сказал мужичок.- Аким-простота! Так вот они нашего брата русака и обводят вокруг пальца. Может, кровь-то тебе пущают для твоего же здравия? Она дурная, лишняя! Ране-то, помню, ото всех болезней кровь отворяли, руду метали... И ведь тянет наш Игренько, сиречь Саврасушко, соху, не спотыкается!

- Может, оно и так, - сказал я.- Только желательно бы под наблюдением врача, с пиявками, а не с этими тварями...