Он вспомнил тошнотворный визг сирен и мигающий красный свет в доке спасательных модулей корабля. Как он, ломая ногти, активировал автоматику модуля, а Татьяна загнала в модуль стайку перепуганных, ревущих малышей и бросилась за следующей партией... А потом... потом он потерял сознание и уже никогда не узнает, как там все было, он пришел в чувство, когда автоматика уже благополучно посадила модуль на единственный на всей планете островок - вершину огромной океанской отмели, простирающейся на сотни, если не тысячи километров во все стороны...

Татьяна погибла. А с ней и сотни других - экипаж и пассажиры, взрослые и дети... Мертвые останки корабля кружат вокруг планеты, и только в нескольких отсеках еще теплится жизнь, и Теофил год за годом пытается связаться с каким-нибудь кораблем или обитаемым миром, чтобы вызвать помощь, и единственное, что скрашивает его одиночество там, на орбите, это сеансы связи с Карлом, когда они могут поболтать и отвести душу, обсуждая новости из перехваченных Теофилом отрывков галактического вещания. Новости в последнее время были какими-то совсем убогими, так что Карл начал подумывать, а не изобретает ли их Теофил для его утешения, а помощи все не было и не было. Конечно, трудно было надеяться, что их разыщут немедленно. Они и сами не знали, в какую часть Галактики забросило их странствие по "кротовой норе". Погибли пилоты и штурманы, и некого было спросить - как они ухитрились в эту самую нору провалиться, совершая заурядный рейс в хорошо обжитых пространствах...

Карл покосился на застывшую в скорбном молчании маску. Когда очередной сеанс? Он дернулся было посмотреть на солнце, но оборвал жест с ощущением почти физической боли от его бессмысленности. Здешнее солнце не двигалось.

Оно было намертво впаяно в небосвод. В единственных часах Карла давным-давно села батарейка, и время в этом мире стояло. Карл старился, дети росли, дул ветер, но время стояло, и над островом висел вечный полдень.