Наступи сию секунду конец света, Ной Реймонд был бы только рад. Тогда бы не было этой муки, этого ужаса, этих забот о том, чем ему придется заняться завтра. И послезавтра. И все эти бесследно проходящие, безнадежные дни, которые расстилались перед ним, словно бесконечная пустая равнина.

Литературный труд был для Ноя делом всей жизни. Ничто не могло сравниться с тем удовольствием, которое он испытывал, сочиняя рассказ. А теперь река пересохла, оставив лишь осколки использованных идей, обрывки воспоминаний о том, что делали полузабытые классики и древние клише; он не знал, что будет делать с этим всю свою оставшуюся жизнь.

Ной подумывал о том, чтобы пойти по пути Марка Твена - покончить все счеты с творчеством и отправиться в бесконечные лекционные турне. Но он не был хорошим оратором, и, честно говоря, не любил толпу, в которой было больше двух человек. Потом он планировал последовать примеру Джона Апдайка, получить теплое местечко где-нибудь в престижном колледже на восточном побережье, где в студентах, которые поклоняются ему, уже зреют младшие редакторы еще несуществующих издательств. Но он был уверен, что он плохо кончит, вступив в мучительную для обоих связь с необремененной комплексами преподавательницей английской литературы. Потом Ной лелеял план уединиться, как Селинджер, в заброшенном коттедже где-нибудь в Вермонте или Дорсете, таинственным узами связывая себя с романом всей его жизни, который появится спустя десятилетия; однако он слышал, что безумие Пинчона и Селинджера напоминало яростное поле битвы, после этого одна мысль стать отшельником бросала его в дрожь. Ему осталось лишь одно осознание того, что пора подводить черту, что скоро какой-нибудь подлый сукин сын тиснет в своей газетенке пронзительную, трогательную статью "Яркий взлет и падение Ноя Реймонда". Это было невыносимо.