— Это наша вселенная! — убежденным тоном политика произнес Тернболл. Он чувствовал необходимость затеять спор — только так Раппопорта можно было заставить говорить. Но уверенность его осталась, как и всегда, непоколебимой. — Это вселенная человечества, готовая, чтобы ее покорили!

Во взгляде Раппопорта проскользнула неприкрытая жалость.

— Тернболл, вы не верите моим словам? Это не наша вселенная, и она не стоит того, чтобы быть нашей. Все, что в ней есть… — он осекся и отвернулся от Тернболла.

Выждав секунд десять, Тернболл спросил:

— Кэймона убили вы?

— Убил Стенку? Да вы, похоже, рехнулись!

— Но вы могли его спасти?

Раппопорт чуть не окаменел.

— Нет, — сказал он наконец, а потом повторил еще раз: — Нет. Я пытался заставить его пошевеливаться, но он… Перестаньте! Прекратите надо мной издеваться! Я могу уйти в любую минуту и вы не сможете меня остановить.

— Поздно. Вы разбудили мое любопытство. Что вы там говорили о черной кайме вокруг могилы Кэймона?

Раппопорт не удостоил его ответа.

— Карвер, — продолжал Тернболл, — вы, похоже, считаете, что ООН вам так просто поверит на слово и прекратит осуществление проекта «Сверхусмотрящий». Об этом даже молиться нечего, вероятность равна нулю. В прошлом веке мы израсходовали на корабли-роботы десятки миллиардов долларов, а теперь можем соорудить еще один «Сверхусмотрящий» всего за четыре. Единственный способ воспрепятствовать этому — открыто рассказать Объединенным Нациям, почему не следует этого делать.

Раппопорт молчал, и Тернболл не нарушал его молчания. Он смотрел, как догорает в пепельнице недокуренная сигарета Раппопорта, оставляя после себя полоску обугленной влажной бумаги. Так непохоже было на прежнего Карвера Раппопорта — оставлять непотушенную сигарету, ходить с нестриженной бородой и неряшливой прической. Он всегда бывал чисто выбрит, а по вечерам до блеска начищал ботинки, причем даже будучи в стельку пьяным.