- То, что я хочу сказать, то, что я хочу выразить, я еще только... она снова покачала головой. - Я не могу сказать этого.

- Если ты хочешь расти как поэт, ты это должна сказать.

Она кивнула.

- Моки, год назад я не подозревала, что высказываю то, что хотят сказать люди. Я думала, это мои собственные мысли.

- Каждый молодой писатель, хоть чего-нибудь стоящий, проходит через это. Так овладевают мастерством.

- А теперь у меня есть собственные мысли, у меня есть, что сказать людям. Это не то, что раньше: оригинальная форма для уже сказанного. Это новые мысли, и я боюсь до смерти.

- Каждый молодой писатель, созревая, проходит через это.

- Повторить легко, но сказать трудно, Моки.

- Хорошо, что ты это поняла. Почему бы тебе не рассказать мне точно, как это... как действует это понимание другого человека?

Она молчала пять, десять секунд.

- Ладно. Попытаюсь еще раз. Перед тем, как уйти из бара, я стояла, глядя в зеркало, а бармен подошел и спросил, что со мной.

- Он почувствовал, что ты расстроена?

- Он ничего не "почувствовал". Но посмотрел на мои руки. Они стиснули край стойки и быстро белели. Не нужно быть гением, чтобы связать это с тем, что происходит в моей голове.

- Бармены обычно очень чувствительны к такого рода сигналам. Это часть их работы, - он кончил свой кофе. - Твои пальцы побелели? Что же сказал генерал или не сказал, и что он хотел сказать?

Ее щека дважды дернулась, и доктор Тиварба подумал, следует ли это интерпретировать более специфически, чем просто нервозность?

- Генерал - грубоватый, энергичный человек, - объяснила она, вероятно, неженатый и всю жизнь прослуживший в армии со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ему около шестидесяти лет, но он не чувствует этого. Он вошел в бар, где мы должны были встретиться, глаза его сузились, потом широко открылись, руки его спокойно лежали на бедрах. Вдруг пальцы их согнулись, потом распрямились, шаг его замедлился, когда он вошел, но, оказавшись в нескольких шагах от меня, он пошел быстрее. Он пожал мне руку так, будто боялся ее сломать.