-- Тогда почему же здесь есть окно, если нам не разрешено видеть?

-- Это окно императора, Люк, -- сказала Сенна, ее голос вновь понизился до шепота, но она не знала, что каждое ее слово достигает моих ушей. -- Он единственный, кто может смотреть на то, что происходит вне дворца. Вот почему мы не может остаться. Мы должны уйти до того, как...

Уйти. Они собираются уйти -- неожиданно бремя одиночества показалось мне настолько невыносимым, что я не выдержал.

-- Нет, -- сказал я резко, -- все в порядке.

И я вышел на свет.

Осознание случившегося произошло у Сенны в два этапа. Вначале, стоя ко мне спиной, она застыла, мой голос как громом поразил ее, пока она, должно быть, отчаянно пыталась убедить себя в том, что мои слова ей просто почудились. Она медленно повернулась, надеясь, без всяких сомнений, что она не увидит того, с кем, как она уже знала, должна встретиться взглядом. Она уставилась на меня, вся просто застыла. По иронии судьбы, это задело меня, я, должно быть, представлял собой более чем выразительную фигуру. Я был облачен белые одежды, согласно традиции. Белый цвет символизирует свет и добродетель. По правде говоря, ирония ситуации была довольно болезненной. Я ощутил в груди приступ надвигающегося кашля, но подавил его. Он не подходил для этого момента.

Да, эта Сенна -- очень привлекательная женщина. Не знатная -- она просто няня. Но одевается она очень хорошо. Будь я молод, я бы сделал ей кое-какое предложение. Конечно же, я мог бы сделать это же предложение в качестве императора, и мой самый слабый намек был бы немедленно интерпретирован как императорский указ. Она бы заскрежетала зубами и подчинилась с приклеенной к лицу улыбкой. Я ненавижу себя даже за подобное предположение, и ненавижу свое тело за то, во что оно превратилось. Но тело -- самая незначительная из всех моих проблем.

Она слегка поклонилась, ее тело закоченело.

-- Ваше величество... я... я виновата, -- пробормотала она.