— Вы не знаете, кто эта Соколова? — спросила Ирина Андреевна Раису Яковлевну.

— Кто она, я не знаю. Но я ее видела. Это она принесла к нам девочку. Соколова жила в одной квартире с Деминой. Где она сейчас и что с ней, я, право, не знаю.

Ирина Андреевна записала адрес дома, где жила Наташа, и, прощаясь с Раисой Яковлевной, сказала:

— Если Соколова жива, я ее найду.

Маленькая Наташа не знала и, конечно, не помнила ничего, что случилось с ней до того, как она очутилась в этом большом и уютном доме с тетями в белых халатах. Никто не мог бы рассказать ей и о том, как мать и отец радовались ее первой улыбке, каждому еще не осмысленному движению маленьких рук, повороту головы. Она не помнила, как целовал ее отец, уходивший на фронт, как плакала и убивалась ее мать. Не знала Наташа и того, как голодали потом мать и она сама. Но мать, даже голодная, всегда умела утешить и согреть своего ребенка. Самое страшное, что довелось испытать Наташе, случилось в холодные осенние дни.

Однажды, когда Наташа, укутанная в одеяла, спала в своей кроватке, ее мать была убита осколком снаряда. Девочка спала в кроватке, а мать мертвая лежала на тротуаре. Наташа проснулась, заплакала, но никто не подошел к ней. Квартира давно опустела, в ней последнее время жили лишь двое — она и мать. Теперь осталась она одна. Девочка стала плакать сильнее, громче. Ей было холодно, сыро, хотелось есть. Но никто ее не слышал, не приходил на помощь. Измученная, она засыпала на короткое время, потом снова просыпалась от голода и холода, и в пустой квартире снова раздавался ее жалобный плач…

Всю эту трагедию раннего детства Наташи Ирина Андреевна ясно представила себе, слушая рассказ Пелагеи Михайловны Соколовой, которая жила в той квартире, где осенью сорок первого года лежала осиротевшая Наташа.