Майор косолапо обошел угол стола и протянул руку.

– Спасибо, товарищ Вейхштейн, за твою работу. Не все получалось, но плохим работником я тебя назвать не могу. Жаль, что забирают, конечно. Взамен придется брать кого-то, опять учить сызнова… Эх!

Анищенко одной рукой тряс мою, а второй, свободной, в отчаянии взмахнул. Я смотрел на него невидящим взглядом. В голове в тот момент не было совершенно ни одной мысли.

Хотя мне всегда казалось, что дела мне доставались мелкие, различных бумажек в столе и маленькой тумбочке у окна накопилось, оказывается, будь здоров. Пока я выгреб все это да передал Гончарову, деревенскому увальню с простодушным лицом и ладонями размером с лопату каждая, времени прошло много. Старшина все-то делал неспешно, постоянно отвлекался – то чаю попить, то с зашедшим в гости сослуживцем побеседовать, то в сортир сбегать, так что передача дел затянулась до самого обеда. Тут уж старшина заспешил и принял остаток бумажек просто так, без проверки. После я сдал кабинет и заглянул в каптерку. Хозяин вещевого склада, старший сержант Кончелыго, поглядел на меня так, словно я был монгольским завоевателем, требующим у него дань за двадцать пять лет.

– Второй комплект ему… – стал он бурчать, когда я объяснил, зачем пришел. – Люди в одном ходют по пять лет, а ему только выдали – и новый надо!

– А я что – виноват? Из Москвы приказ! Разве тебе товарищ майор не говорил?

– Говорил, а что мне с этого, лыка вертеть? Нормы снабжения нам, товарищ лейтенант, не выполняют. Все для фронта, все для победы, а нам уж так, чего останется. Нету у меня второго комплекта. Вот, могу поношенную фуражку выдать пятьдесят шестого размера и гимнастерку пятидесятого. Ремень еще есть, только старый.

– Как так? Мне что, жаловаться идти? – вскипел я. Можно было быть уверенным, что на самом деле у прижимистого хохла есть все, только он давать не хочет. То ли бутылку с меня вымогает, то ли заначил, чтобы на рынке продать.