- Русская? - удивился Санти.

- Полукровка. Все они там в той или иной мере русские.

- Затем, - сказал Санти, - следовало нечто классическое. Не лицо, а классная доска после урока геометрии: овал лица, брови, губы - как циркулем вычерчены. Даже смешно. Совершенно несовременная красота.

- Ага, - хмыкнул Пино, - Ада Шлезингер.

- А я было принял ее за испанку какого-нибудь древнего, вырождающегося рода. Жаль. И последняя это буфет черного дерева. Гога и Магога..

- Это француженка, - сухо заметил Дэниел. - Симона Жервез-Агёева.

- Ну уж нет! - возразил Санти. - В этом-то я разбираюсь. Моя бабка была француженка. А это - всегo-навсего марокканка.

Капитан промолчал. По-видимому, ему было неприятно, что второй пилот оказался столь компетентным в подобном вопросе.

- Моя последняя надежда - на нашу соотечественницу, - сказал Санти, переворачиваясь на спину и закидывая руки за голову. - Я слышал, что она мала, как возлюбленная Бернса, невинна, как филе индейки, и ее глаза - как две чашки черного кофе.

Пино густо захохотал:

- Это Паола-то? Две чашки... Горазд был врать старик Соломон.

- Это Гейне, - возразил Санти, поморщившись. - И не смейтесь, как объевшийся людоед. После всех наших концентратов такой смех несколько раздражает.

- Все равно, - сказал Пино, - все равно. Две чашки... При всем уважении к звездам и полоскам, наша дорогая соотечественница - форменная обезьяна. И к тому же... - Пино снова запрыгал в своем гамаке, к тому же она... уже... по уши... И-аха-ха...

- Мортусян, - сухо заметил Дэниел, - информации подобного рода не входят в обязанности бортового биолога. К тому же сейчас будет связь. Потрудитесь помолчать.

- О господи, - заворчал Мортусян, - да пожалуйста...

Он отвернулся к стене, полежал немного и начал отстегивать крепежный пояс. Освободившись от него, он перевалился через край гамака и опустился на пол.