Есть такая пословица: «Рука руку моет». Дядя Хусаин любит от себя добавлять: «А две руки лицо моют».
Из озорства я постучала в дверь его квартиры и сбежала вниз. По пути успела ущипнуть Поэму (чтобы не забыла) и поплясала на лестничной площадке третьего этажа.
Пришло время прощаться. У девочек щеки сделались мокрыми.
Я сдержалась: ведь с меня не спускал глаз сам Дальвос!
Даже на Уфимском вокзале, где прослезились все без исключения, я храбро улыбалась, точно и не прощалась надолго с друзьями, с городом, с этим вот голубым башкирским небом… Выдержки хватило только до гудка; как только загудел электровоз и мимо нас поплыла платформа, что-то со мной случилось. Уткнувшись в желтый чемодан, я дала волю слезам.
Дежурный по станции Кинель
Вспомнив о болезни брата, я в один миг взяла себя в руки. Дождавшись, когда мама пошла договариваться с проводником о постели, я дала Мусе норсульфазол, который рекомендовали мне в аптеке как жаропонижающее средство.
Я не буду рассказывать, как мы ехали по башкирской земле. Мне очень нравятся маленькие станции, безграничные поля, крошечные лесочки и голые холмы — всего этого было сколько хочешь на нашем пути.
Все шло гладко до станции Кинель, где мы должны были пересаживаться на поезд, идущий в сторону Ташкента.
Мама, оставив нас с вещами, раза три ходила в кассу — и все безуспешно. Ей никак не удавалось закомпостировать билеты.
— Вряд ли уедем сегодня, — сказала она расстроившись. — Попытаюсь еще раз. Может быть, посчастливится.
Я тоже очень расстроилась. Любая задержка могла осложнить положение Мусы. Что же делать?
Может, самой попытать счастье? Эта мысль пришла мне в голову, как только я взглянула на осунувшееся лицо брата. Не сидеть же нам вечно на станции Кинель!
Еще до этого я обратила внимание на дядю в красной фуражке. Он встречал и провожал поезда, — значит, решила я, главнее его нет. Он именно тот человек, с кем следует мне поговорить.