- По мне, лучше уж сама жизнь как она есть, - возразил Курбан.

- А ты не подумал, что, как ты говоришь, сама жизнь есть не более чем воображение? - улыбнулся седобородый. Курбан не понял, однако переспрашивать не стал.

- Поясню свою мысль, - сказал гость и сделал еще глоток. - Хочешь, я изображу коня так, как видится он моему воображению? И ты поймешь, что оно реальнее самой жизни.

- Но как ты нарисуешь его?

- Слушай.

Мастер резким движением отодвинул пиалу с недопитым чаем, едва не расплескав его. Лицо его внезапно побледнело, как показалось Курбану при холодном свете звезд. Он откинулся назад, словно изготавливаясь к прыжку, и, полузакрыв глаза, медленно произнес строки, которые слагал на ходу:

Не говори, что это конь,

Скажи, что это сын.

Мой сын, мой порох, мой огонь

И свет моих седин!

Быстрее пули он летит,

Опережая взгляд,

И прах летит из-под копыт,

И в каждом - гром победный скрыт

И молнии горят.

Умерит он твою тоску,

Поймет твои дела,

Газель настигнет на скаку,

Опередит орла,

Гуляет смерчем по песку,

Как тень, нетерпелив,

Но чашу влаги на скаку

Ты выпьешь, не пролив.

- Ну, понял ты теперь, каков мой конь? - спросил гость после продолжительной паузы.

Ошеломленный кузнец в ответ мог только кивнуть. О многом они еще говорили, а потом, когда небо перед утром начало светлеть, словно покрываясь изморозью, и остались только самые яркие звезды, которые блистали, словно насечки, сделанные таинственным мастером на просторной, заброшенной ввысь кольчуге, Курбан спросил:

- Скажи, слагатель, как твое имя?

- Зачем тебе?

- Я скажу его внуку.

- Тебе понравились мои строки?

- О, еще бы!

- Вижу, - спокойно кивнул седобородый. - И знаю, что если даже я их забуду, их не забудешь ты. А мое имя... Что ж, оно растворено в этих строчках.