- Недалеко, говоришь? - загадочно усмехнулся седобородый. - Вот и видно, сынок, что у тебя нет поэтического воображения. (Он так и сказал - "сынок", хотя они, вероятнее всего, были почти одного возраста).

- Да зачем мне оно, воображение? - удивился Курбан и посмотрел на смутный силуэт коня, дремлющего у перевязи. - Наверно, не одна тысяча коней прошла через мою кузню. И я, поверь, неплохо научился разбираться в их статях.

- Тебе это только кажется. - Гость погладил бороду. - А что до воображения, то знай: только оно способно дать человеку крылья.

- Ну, воображай - не воображай, а конь твой - заморенная кляча, и не более того, - упрямо возразил Курбан. - И боюсь, он падет на первой версте, едва ты покинешь город.

- И опять ты не прав, почтенный, - произнес седобородый, и глаза его весело и как-то совсем по-молодому блеснули. - Ежели ты такой знаток, то разве не видишь, что это животное благороднейших арабских кровей? Посмотри на его благородные линии, на густую гриву, на тонкие и сильные ноги! А разве ты не обратил внимания, сколько разума таят его глаза?

В словах устада была такая сила убежденности, что Курбан против воли подумал: чем шайтан не шутит, может, и впрямь конь в прошлом - арабский скакун, только замордованный и заезженный прежними своими хозяевами?.. И ведь в самом деле в больших и печальных глазах коня тлеет некий загадочный огонь.

- Вот-вот, поразмысли над моими словами, сынок, - усмехнулся гость, словно угадав мысли кузнеца, и глотнул из пиалы остывшего зеленого чая. Чай, как всегда, заваривал Атагельды, научившийся этому искусству от покойной матери.

- Вот ты говоришь - воображение, - сказал Курбан. - А зачем оно мне? Нужно ли оно простому человеку?

- Воображение нужно всем, - веско произнес устад. - Оно способно создать мир, реальный как сама жизнь.