Я думал о чем угодно - только не о том, что лежало в походной суме. То, что я не решился выбросить, хотя ни к чему хранить такое и помнить - тоже ни к чему.

...Знакомая бронзовая рукоять, острое лезвие. Кинжал, хеттийский смертоносный кинжал, родной брат тех, что целили в мою печень. Но и на этот раз бронзовое жало не хлебнуло крови. Досталось папирусу - небольшому желтоватому обрывку, приколотому к земле прямо у входа в мой шатер.

Письмо. И кинжал - вместо печати. По желтому папирусу - неровные черные значки. Всего одно слово...

- Тидид!

Очнулся. Да, пора! Фоас уже на коне, на гривастом ку-ретском иноходце, и Эвриал Смуглый уже на коне (из конюшни все того же Телефа), а первые всадники уже перевалили за вершину холма...

Я обернулся, поглядел на темнеющее в неясном предутреннем мареве недвижное пятно, так непохожее сейчас на море...

Хайре! Европа, Темный Эреб, мой родной Номос... Прощай!

Вернусь ли? Но если и вернусь - то уже не я. Не я-прежний...

- Вперед!

Не сказал - прошептал. И так же тихо ударили копыта по омытому ночным дождем камню...

...По желтому папирусу - неровные черные значки. Всего одно слово: "Прости!" Прости!

И я простил. Простил, потому что сам прощался - и просил прощения у всего, что оставляю: у людей, у стен, у дорожных камней. У себя-прежнего...

Я поглядел вверх, в бледнеющее утреннее небо. Поглядел - усмехнулся. Сорвавшаяся с цепи Собачья Звезда, Дурная Собака Небес, рвалась на восток.

СТРОФА-II

Лес, редкий, невысокий, почти как наш, этолийский, расступился - и в глаза плеснуло красным. Скалы - огромные, неправдоподобно яркие, с еле заметными зелеными пятнышками чудом уцепившихся за камни деревьев. Река шумела где-то внизу, между каменных стен, пока еще не видимая, но уже слышная. Сакарья узкая голубая полоска между красных громад.