Моргейна передернулась от отвращения, как некогда сама Моргауза, когда, вынашивая каждого из четырех своих сыновей, имела дело с таким угощением, - однако, в точности как Моргауза, Моргейна жадно принялась высасывать кровь: в то время как разум бунтовал, тело требовало пищи. Позже, когда оленина прожарилось и слуги принялись нарезать мясо и разносить его по залу, Моргауза подцепила ломоть и положила его на блюдо племянницы.

- А ну-ка, ешь, - приказала она. - Нет, Моргейна, ослушания я не потерплю; еще не хватало, чтобы ты заморила голодом и себя, и дитя!

- Не могу, - тихо выдохнула молодая женщина. - Меня стошнит... отложи мой кусок в сторону, я попробую поесть позже.

- Что-то не так?

- Не могу есть... оленину... я ее ела на Белтайн, когда... теперь от одного запаха меня мутит, - опустив голову, пробормотала Моргейна.

"А ведь ребенок этот зачат в Белтайн, у ритуальных костров. Что ее так терзает ? Такие воспоминания вроде бы исполнены приятности", - подумала про себя Моргауза, улыбаясь при мысли о бесстыдной разнузданности Белтайна. Интересно, уж не досталась ли девочка какому-нибудь особенно грубому скоту и не стала ли жертвой чего-то весьма похожего на насилие: это вполне объясняло бы ее отчаяние и ярость при мысли о беременности. Однако сделанного не воротишь, и Моргейна достаточно взрослая, чтобы понимать: не все мужчины - скоты, даже если однажды она оказалась в руках того, кто неуклюж и неискушен в обращении с женщинами.

Моргауза взяла кусок овсяной лепешки и обмакнула его в растекшийся по блюду мясной сок.

- Тогда съешь вот это: так мясо и тебе пойдет на пользу, - предложила она, - а я заварила тебе чаю из ягод шиповника; он кисловатый, тебе понравится. Помню, когда я сама была на сносях, мне страх как хотелось кисленького.