- Черт с ним, пусть называется как хочет, сейчас не до него! - сказал я, направляясь к домику.

Я позвонил по "прямому", чтобы миновать секретаршу, и услышал сочный бас:

- Слушаю.

- Здравствуй, Демьян Тимофеевич.

- Кто это? - недовольно спросил бас.

Я назвал себя.

- А... Кажется, припоминаю... Так что нужно?

- Да тут что-то верховный координатор шалит. Хотелось бы пожить пару дней в домике, понаблюдать за ним вблизи, - сказал я, нисколько не сомневаясь, что разрешение будет дано.

- На территории верховного координатора проживание посторонних лиц запрещено. - Это было сказано очень твердо.

- Но в данном случае...

- В приказе не сказано ни о каких исключениях.

- А чей же это приказ? К кому обратиться? - озадаченно спросил я.

- Приказ мой.

- В него надо внести оговорки.

- Приказы не обсуждаются. Они исполняются.

Где-то я уже слышал эту фразу. Совсем недавно. Но где? От кого?

- А почему бы нам и не обсудить ваш приказ?

- Приказы не обсуждаются, потому что не подлежат обсуждению, - сказал он покровительственно, словно снисходя до объяснения. - И советую вам не забывать свое место. Ясно?

- Ой, спасибо вам, начальник Центра! - воскликнул я. В моих словах не было неискренности, ведь это он помог мне решить трудную задачу.

- Разрешил все-таки? - обрадовался Роман.

Я повернулся к нему, и вид мой был таким необычным, что он отступил на всякий случай.

- Мне уже не нужно жить здесь, - сказал я. - Диагноз поставлен. И я могу назвать тебе болезнь координатора.

Он подскочил ко мне и больно стиснул руку повыше локтя.

- Дело не в машине, а в должности, которую она занимает, - сказал я. Мы ставили перед беднягой все большие задачи, все усложняли ее. И усложнили до того, что она перестала быть только машиной. Она начала становиться разумным существом, в некотором отношении приближаться к человеку...